Он отступил от кровати и спросил:

– Много ли ценностей в квартире?

– Да, я думаю. Ковры, картины, керамика.

– Значит, это могла быть попытка ограбления? – спросил он, и Флавия подумала, что ему хочется так считать.

– Они сказали, что пришли от директора музея. Откуда они знали, что так надо сказать? – спросила она. Ей не верилось, что это были простые грабители, особенно когда она глядела на лицо Бретт. Если этот полицейский не понимает, что ограбления происходят иначе, то он ничего не понимает.

– Насколько тяжело она ранена? – спросил он, не отвечая на ее вопрос. – У меня не было времени поговорить с врачами.

– Сломаны ребра и треснула челюстная кость, но признаков сотрясения нет.

– Вы с ней разговаривали?

– Да.

Ее вызывающий тон напомнил ему, что в последнюю их встречу между ними не возникло большой симпатии.

– Я сожалею, что так получилось, – сказал он чисто по-человечески, а не как официальное лицо.

Флавия кивнула с признательностью, но промолчала.

– Она полностью восстановится? – вопрос, заданный в такой форме, подразумевал, что Флавия как никто другой знает свою подругу, что она способна ощущать биение ее духовного пульса и понимать, насколько разрушительной могла оказаться для Бретт подобная переделка.

Флавия испытала смутившее ее саму побуждение поблагодарить его за вопрос и, соответственно, за понимание ее места в жизни Бретт.

– Да, она восстановится. – И потом, переходя к делу: – А что полиция? Вы что-нибудь нашли?

– Нет, боюсь, что нет, – сказал Брунетти. – Описание двух человек, которое вы дали, не подходят никому из известных нам преступников. Мы проверили больницы здесь и в Местре, но с ножевой раной никто не обращался. Мы проверяем конверт на отпечатки пальцев.

Он не стал рассказывать ей, что кровь, залившая одну сторону конверта, очень осложняет задачу, что конверт оказался пустым.

У него за спиной Бретт пошевелилась в постели, вздохнула и затихла.