– Флавия, – сказала она тихим голосом, который сама едва слышала. Глаза Флавии открылись, она стала озираться почти в панике – как всегда при внезапном пробуждении. Через секунду она наклонилась на стуле и приблизила лицо к Бретт.

– Флавия, пить хочу, – процедила Бретт.

– И еще с добрым утром, – ответила Флавия, расхохотавшись от облегчения, и Бретт поняла, что ничего непоправимого не случилось.

Повернувшись, Флавия взяла стакан с водой со стола, стоявшего позади. Она согнула пластиковую соломинку и аккуратно вставила ее между губами Бретт, подальше от распухшей трещины, оттянувшей губу вниз.

– Я даже положила туда лед, как ты любишь, – сказала Флавия, крепко удерживая соломинку в чашке, пока Бретт пыталась тянуть из нее. Ее пересохшие губы слиплись, но наконец ей с трудом удалось приоткрыть их, и благословенная прохлада, благословенная влага потекла по языку и по глотке.

Всего лишь после нескольких глотков Флавия убрала чашку, сказав:

– Не так много. Подожди чуть-чуть, а потом можно еще.

– Я как одурманенная, – сказала Бретт.

– А ты действительно одурманенная, cara. Тут сиделка ходит каждые несколько часов и делает тебе укол.

– Сколько времени?

Флавия взглянула на часы:

– Без четверти восемь.

Цифры ничего не значили.

– Утра или вечера?

– Утра.

– А день какой?

Флавия улыбнулась и ответила:

– Вторник.

– Утро?

– Да.

– Почему ты здесь?

– А где же я, по-твоему, должна быть?

– В Милане. Тебе петь сегодня вечером.

– Вот на то у них и существуют замены, Бретт, – небрежно сказала Флавия. – Чтобы петь, когда основные певцы заболевают.

– Ты же не больна, – сказала отупевшая от боли и лекарств Бретт.

– Главное, чтобы тебя не услышал директор «Ла Скала», или я заставлю тебя заплатить за меня штраф. – Флавии было трудно говорить беспечно, но она старалась.