Она помотала головой, будто это не имело для нее никакого значения:

– Как она? Что они сделали?

Прежде чем ответить, доктор отошел на несколько шагов от Бретт, хотя она и так не смогла бы ни услышать, ни понять, что он сказал.

– Несколько ребер сломано, и плохие раны. По-моему, еще сломана челюсть.

– Oh,Gesu,

– Но никаких признаков сотрясения мозга. Реагирует на свет и понимает, что я ей говорю. Все равно надо сделать рентген.

Пока он говорил, снизу послышались голоса. Флавия села около Бретт.

– Они идут, cara. Сейчас тебе помогут. – Все, что она могла сделать, это положить руку на прикрытое пледом плечо Бретт в надежде, что ее тепло передастся подруге. – Все будет хорошо.

Два человека в белом возникли в дьерном проеме, и Лука махнул им рукой, чтобы входили. Носилки они оставили у парадной двери, как и положено делать в Венеции, а вместо них несли плетеное кресло, которое использовали для переноски больных по узким витым лестницам.

Войдя, они мельком взглянули на испачканное кровью лицо женщины на полу, как будто каждый день видели подобное, впрочем, скорее всего, так оно и было. Лука вышел в гостиную, а врач попросил санитаров поднимать пострадавшую с особой осторожностью.

Все это время Бретт не чувствовала ничего, кроме жгучей боли. Она пронизывала все ее тело. Грудь была словно бы сжата обручами, превращавшими дыхание в пытку, лицо и спина горели. Порой возникали отдельные очаги боли, но они тут же сливались и растекались по ней, смешиваясь и вытесняя все, что не было болью. Позднее она могла вспомнить только три вещи: прикосновение ладони доктора к скуле, отдавшееся белой вспышкой в мозгу; руку Флавии у себя на плече – единственное тепло в океане холода, и тот момент, когда ее подняли с пола и когда она вскрикнула и потеряла сознание.